Как я стала религиозной. Кратко

[nechaman]

Иногда меня об этом спрашивают, и я отвечаю, что это случилось в один день. Но конечно перед этим было многое, что меня подтолкнуло.
Во-первых, я прочла всего Достоевского. До этого, просто совершенно не хотелось, а тут стало стыдно собственной необразованности. Достоевский оказался совсем не таким, каким я его представляла себе понаслышке. Он, конечно совершенно гениальный, очень искренний и правдивый. И, прочтя его, я поняла, что все, что он с такой гениальностью и искренностью отображает, не имеет ко мне никакого отношения.
Прежде я думала, что всякую дисгармонию между мной и окружающим миром можно смягчить и сгладить. А тут я вдруг обнаружила, что часть несоответствия и неприятия меня миром и мира мной - органично и неустранимо. Что заставило задуматься, а не найти ли мне другой мир, в который я вписываюсь более органично.

Я никогда не была атеисткой. И на вопрос своих детей, есть ли Бог или нет, отвечала, что не знаю, и приводила разные аргументы, и в защиту идеи о том, что есть, а также и в пользу противоположной точки зрения.

Потом, я прочла статью А. Большого, который доказывал в ней, что следует Тору читать на иврите и с традиционными еврейскими комментариями. Примеры там были приведены простые, но идея и без примеров представлялась правильной. И я подталкиваемая уже упомянутым выше ощущением собственной дремучей необразованности, решила пойти учить иврит, чтобы изучать Тору в правильном контексте. Конечно, я Тору раньше читала в русском переводе. Но, всегда чувствовала, что тут от меня что-то ускользает.

Еще у меня были симпатичные соседи. Мне кажется, что, то, что я у них в ту пору тусовалась по вечерам, повлияла на меня, в том смысле, чтобы как-то определиться с картиной мира, и как она мне представляется. Муж был толстый и курил трубку, он был специалистом по Африке, работал по ночам, и вставал во второй половине дня. А жена - маленькая и изящная, занималась Индией. Она вела утренний образ жизни. Поэтому, хоть они оба работали дома, встречались ненадолго, где-то к вечеру. И тут я тоже забегала поболтать. Младший сын их Вася дружил с моей младшей дочкой Аней и играл на скрипке. Звуки, которые он извлекал из скрипки, были приятны для слуха, а до этого я думала, что несколько первых лет слушать начинающего скрипача невозможно. С ними было интересно и приятно, и разговоры касались всего на свете, в том числе природы мира, веры и пр.

Потом, когда я заявила про себя, что я теперь верующая еврейка, я рассказала им про "Шма" и про мезузу. Тогда хозяин дома залез в свои какие-то недра и извлек оттуда свиток, на котором было написано несколько отрывков на иврите. Сами они были не евреи, и как этот пергамент у него оказался, я не знаю, или не помню. Этот свиточек хозяин подарил мне, и так как один из отрывков был точно Шма, я решила использовать его, как мезузу. Правда, потом, знающие люди сказали, что это пергамент из "тфилин", и я отдала его "сойферу".

А в тот день я пришла к Вите Фульмахту, чтобы узнать у него про еврейский детский сад. Дело в том, что мою маленькую дочку Аню обижали в детском саду. Я ей обещала, что как только она вырастет настолько, что сможет дотянуться до замка, я разрешу ей в сад не ходить. То есть, тогда, когда она сможет ходить гулять сама и возвращаться. И вот, когда Аня доросла до замка, мы с детским садом покончили. Во дворе у нее был друг - вышеупомянутый Вася, были еще дети моих друзей, с которыми мы иногда встречались, но все же это не густо. Как-то моя подруга Тамара упомянула что-то про еврейский детский сад, и я этой идеей загорелась, хотелось, чтобы у ребенка была нормальная компания. Вот я и пошла по этому делу к Вите, про которого рассказывала мне Тамара, и который был когда-то знаком с моим мужем Мариком ( но в то время Марика уже не было).
Вити дома не было, и я его ждала. И пока меня развлекали его жена Майа и ее дочка Маша.
Маше было 15 лет, но она уже тогда была талантливой художницей. А кроме этого она знала иврит, была верующей и ходила на уроки Торы. Маша прочла мне наизусть несколько глав из "Шир hа-Ширим" и мне ужасно понравилось, хотя я не поняла ни слова. Но Маша мне переводила. Я читала до этого Шлом-Алейхема - и тема Песни Песней не была мне новой, но вот эти непереводимые, поразительные сопряженные слова меня зачаровали.
А потом я спросила Машу - возможно ли в Иудаизме раскаяние. Я была очень темна, сознаюсь. Раскаяние ассоциировалось у меня с исповедью и отпущением грехов, и поскольку, я знала, что у евреев всего этого нет, подозревала, что может и раскаяния нет тоже. Маша пересказала мне в ответ всю историю Иосифа и его братьев с комментариями. И тут, возможно, произошло замыкание, потому, что я почувствовала, что эти мидраши и комментарии рисуют картину мира, которая сама у меня сложилась интуитивно. И в голову пришло, что, поскольку, доказать, что Бог существует невозможно, как и противоположное, я вольна выбирать то, что мне больше нравиться. Мир с Богом - мир, в котором есть смысл. И этот вариант мира меня устраивает больше.
Я тут же решила, что я все соблюдаю и хочу ехать в Израиль. Забежала к маме на пол часа, чтобы ей об этом объявить и запланировать подачу документов в ОВИР. А вечером поехала вместе с Машей на урок Гриши Канторовича по Торе.
Маша долго не верила в мое "обращение". Она считала, что все кто принимают решение стать религиозным скоропалительно, быстро от него и отходят. Но со мной ничего такого не случилось.