nechaman

Если уж взялась вести дневник, надо довести до точки. Или до многоточия.
Как прошли последние дни.
Вечером накануне жители опять устроили общую трапезу. На этот раз – сырную, а не мясную. И сидели на травке. И снова беседовали. Детки резвились или спали тут же.
Ясно было, что все начнется завтра, но об этом не говорили.
Потом пропал Шмулик. Я его искала повсюду, раза три обошла поселок и палаточный лагерь. Звала, и никакого ответа. Ясно, что он опять заснул где-то, но вот где?
В конце Йохевед нашла его на детской площадке, внутри трубы, через которую проползают малыши перед тем, как скатиться с горки.
Ночью приехал какой-то трактор, который все ездил и трещал и гудел.
Я спросонья подумала, что это уже за нами пришли, и все думала: «Вот я им скажу: что это вы как КГБ приходите по ночам.» потом сообразила, что вряд ли, не стал бы он тогда ездить туда-сюда, а вылезли бы полиция и солдаты. Но все равно, потом трудно было заснуть, хотя этот бульдозер и уехал подальше делать свое важное ночное дело.
Утром Шмулик на меня обиделся, так как вышло, что кто-то узнал, что он заснул там в трубе, а это ему было неприятно, да и факт засыпания он всегда упорно отрицает, как будто заснуть это стыдно. Я извинилась, объяснила, что вышло нечаянно, так как я очень волновалась, где он. Потом я пошла стирать. Накопилось уже много грязного. Вообще люди из палаток все отдавали стирку жителям – т.к. у тех стиральные машины. Но мне очень не хотелось этого делать - хотелось просто быть рядом и не мешать и ничем не затруднять. Хотя они и предлагали все время помощь, но мне, правда, нужно очень мало.
Постирала, повесила сушиться. Пошли со Шмуликом играть в пинг-понг. Потом тени осталось мало, и ветер сдувал шарик, забрались игровой караван и посидели немного. Я отключилась минуты на две, кажется, почти заснула, и сразу стало легче.
Сказали, что выселение начнется в час. В пол двенадцатого вернулись в палатку.
Солдаты и полиция двинулись к поселку и вошли в него. Их было невообразимое число. Сотни и сотни. Поселок Керем Ацмона – крошечный, в нем было штук 15 караванов, в которых жили колелльники из Иешивы «Торат Хаим» с женами и маленькими детьми и три семьи в палатках. К некоторым жителям приехали братья, сестры, или родители. Рав Шендорфи приехал к сыну с женой и еще одиннадцатью детьми. Эти все дети были необыкновенно приятные, доброжелательные веселые и дружные. Вообще дети в поселке необыкновенные. Я не знаю, как такое получается, я ни разу не слышала там плача, или капризов, ни от младенцев ни от более старших. Первый раз я услышала, как они хнычат – это было в автобусе, приблизительно после трех часов изнурительного ожидания. (но это было потом). А тут я сказала Шмулику – вот за этим мы здесь, чтобы это видеть, и это пережить.
Я уже говорила, что пыталась говорить с солдатами, но отвечать им не велели, у некоторых почти слезы на глазах, а другие отводят взгляд. Командиры, немедленно давали приказ солдатом отойти, как только видели, что я с ними разговариваю.
Нас снимали. Этим фотографам я со злости сказала: «Вы медия, питаетесь людской болью». Девушка фотограф в форме полиции пыталась возразить, что боль обязаны мы зафиксировать, типа для потомства. «Нет, - сказала я: эти фотографии тоже врут. Настоящие картины те, которые отпечатываются в голове» Подошла еще девушка с косичками, корреспондентка Джерусалим пост. «А слова, они тоже врут?», - спросила она. «Конечно, - ответила я, кто устанавливает терминологию, тот и навязывает миру точку зрения.» Привела ей пример из Праччетта, но кажется она его не читала.
- Вы не боитесь, спросила она, тут такое количество солдат?
- Да нет, ответила я. Я чувствую, что нахожусь на правильном месте, чего мне боятся. А Шмулик сказал:
-А чего бояться, это же наша армия.
Вообще, он все время отвечал умнее меня. Она спросила:
- А тебе не будет после всего этого неприятно пойти в армию, когда придет время?
Я сказала: «Мне кажется, дети не ломаются в кризисах, а мужают». А Шмулик сказал:
«Когда я вырасту, такого уже не будет».
Я пошла на кухню, помыла посуду, поставила варить картошку. Крикнула Хани, которая снимала белье: «Не хочешь бананового пирога, он еще остался». Предложила солдатам, которые сидели на солнце, холодной воды из холодильника. Никто не взял. Ясно, что это им запрещают, бояться что отравим их что ли?
Сняла белье, оно уже высохло. Йохевед пришла. Она сидела все это время в караване у знакомых девочек. Сделала себе кофе, думала взять этого несчастного пирога, но забыла. Так получилось, что с утра ничего не ела. Пила кофе и разговаривала с Петей. Он уже был в аэропорту. Рассказывала ему, что происходит. Некоторые солдаты косяться – наверное понимают русский. Петя объявил пост в этот день. Ну и я тоже есть не стала, только пила. Сначала это вышло случайно, да и потом как-то не в жилу.
Пришли к нам в палатку. Я говорю: «Садитесь, поговорим». Спрашиваю, что есть им сказать. Но как уже было ранее упомянуто, нечего им было мне сказать. Ни сержантам, ни офицерам. Я плюнула, решила - пойду в автобус.
Но Йохевед не согласилась. Она правильная девушка, это она чувствует верно, что самим идти позорно, но, с другой стороны, и поставлять телевизору картинки, как тебя тащат – тоже противно.
Каждый выбирает для себя. «Ну что же, - сказала я ей, тогда тебя потащат.» Этого ей тоже не хотелось явно. Мы ходили туда сюда. Снова на кухню. Пришел более высокий чин, пытался ее уговорить, она его послала.
Вернулись в палатку. Девушки солдатки пришли, чтобы нас нести, если что.
Хорошо, сказала Йохевед, я только взгляну, что происходит, и вышла. Мы со Шмуликом остались ждать. Ждали довольно долго, я уже стала подозревать, что Йохевед обманом затащили в автобус, но она вернулась.
Мы взяли рюкзаки и цветочек, который я купила в парниках Ацмоны. Со всех сторон солдаты предлагали помочь, я угрюмо отказывалась. Загрузились в автобус. Мужчины были все в тфилин (филактериях) и с надорванным воротом – и это не цирк и не театр. Так они пришли принять Божественный приговор.
Свои рюкзаки мы взгромоздили на сидения – внизу уже места не была. Я стала искать ножницы, и конечно не нашла. Кто-то дал мне ножик, и я тоже разорвала ворот рубашки.
Женщины, младенцы, улыбки и слезы. Снаружи стоял генерал и смеялся. «Ты радуешься нашей радости?» – горько крикнул ему кто-то из окна. Но тот смеяться не перестал, очень уж доволен был...
Автобус отъехал на километр и стоял часа два – ждал пока кончиться выселение всего поселка. Кондиционер не справлялся. Женщина попросилась в туалет. Ей сказали: «погоди, еще двадцать минут проедем - --- там выйдешь в туалет. Вокруг, по всей видимой площади располагались солдаты, так что о том, чтобы выйти по нужде в чистое поле – речи не было.
Что сказать, стояли мы эти часа два, а не двадцать минут. А когда приехали в обещанное место, автобус не остановился. Не смотря на мольбы и крики, и скандалы.
У них был приказ не останавливаться, и все. Туалетов по пути было полно, но до заставы «Кисуфин» нигде не остановились. А ехали долго – из-за пробок, наверное.
На «кисуфин» объявили, что повезут нас в Латрун. Снова разразился скандал. Иешива хотела ехать в другую иешиву – в Сдерот, а армия не соглашалась. Не достаточно того, что их лишили дома, их еще насильно повезут куда-то. После получасовой ругани и переговоров с высшими инстанциями, армия сдалась, и согласилась на Сдерот. Гостей же повезли дальше и выгрузили в Мерказ Шапиро.
По дороге позвонили мне из полиции, сообщили, что мой сын арестован и не сотрудничает с ними, не сообщает своего имени. «Но вот видите, - гордо сказал полицейский, мы Вас все равно нашли.» Я ответила, что мой сын уже старше возраста бар-мицвы, и может сам за себя решать, как себя вести. «А когда у него была бар-мицва»? - невинно осведомился чин. «Не имеет значения», - ответила я - если Беня не хочет с ними сотрудничать, то с какой стати мне это делать.
На перекрестках стояли люди и кричали нам что-то вроде «слава героям». Йохевед очень смущалась, так как мы-то какие герои, мы просто были с ними. Так же неловко нам было и в Мерказ Шапиро. Мы все объясняли, что мы вовсе не в таком у плохом положении, что у нас есть дом. Но все равно, жители хотели помочь чем могли. В столовой был ужин, детям раздавали сладости, организовывали людям развозки. Все время подходили и говорили: «Поешьте еще, хотите, я сделаю Вам кофе, не надо ли еще чего, и т.д.
Туда приехала Ривка и нас забрала. На въезде в Иерусалим стояли девушки с плакатами «Сердце разрывается из-за тебя, Гуш катиф» и т.п. И это верно…
Сегодня пошла в магазин, и вдруг нашла себя плачущей возле холодильника с зеленью. Там оставались последние пакетики укропа – Гуш Катифа больше нет…И вдруг какая-то женщина спрашивает у работника магазина с невинным таким видом «А где же салат?». Мне стало тоскливо – кто тут упал с луны: Я или она?
На выходе столкнулась с молодой парой с ребенком. У обоих надорван ворот. Я спросила:
-Вы откуда?
- Из Кфар Дарома
- Сегодня?
- Да.
Вечером вернулась Михаль. Они прошли все это вместе с семьей, в которой жили. Доехали с ними до гостиницы. Когда уходили, дети спрашивают:
- Ты куда?
- Домой, ответила Михаль (ей было стыдно в тот момент, что у нее есть дом)
- А разве ты не останешься с нами?
Но и остаться было нельзя.
Звонил один мальчик из Бейт-Эля, который видел Беню в тюрьме, тот передал, чтобы мы не беспокоились, что ему это легко. Я только узнала, что у него там есть с собой гемара – и успокоилась, ребенок будет при деле, не соскучиться. А кормят там, наверное их лучше, чем в «мерказе».
Что же – мы следующие на очереди.
Но тут я уже не пойду сама, пускай вытаскивают силой.
А тот кто думает, что это до него не докатиться, пусть не будет спокоен так уж. Возможно, конечно, что солдаты, которые придут выселять его из Рамат-Авива будут немного в другой форме. Но какое это имеет значение, когда мы семимильными шагами движемся к миру на Ближнем Востоке. Миру без евреев.